Страх вернулся раньше воспоминания о том, чего следует бояться. Неясный, необъяснимый ужас принял угрожающие размеры, громадное черное облако распалось на составляющие элементы ее страха: прежде всего, отъезд, автобус — а что, если он не придет? — страшный поезд, в ее представлении в сотни раз превышающий размер поезда, ходившего по долине, с его игрушечным двигателем, Хетер, которую она запомнила как высокую, чужую, холодную женщину, хранительницу множества тайн, которыми, прикрыв рот рукой, она шепотом делилась с Ив.

За всеми этими переживаниями Лиза забыла о Шоне. Как дать знать Шону? Под тяжким грузом смятения и отчаяния она снова бросилась на постель и лежала, зарывшись лицом в подушку и зажав уши. Но пение птиц не позволило ей лежать спокойно. Птичий щебет был здесь единственным звуком с утра и до самого вечера. Рассветный хор прорвался свистящим призывом, потом раздалась одиночная трель, и вскоре сотни птиц запели на сотнях деревьев.

На этот раз Лиза села, окончательно проснувшись. В сторожке царила тишина. За окном все, кроме птиц, казалось, погрузилось в безмолвие, так как ветер утих. Занавески на окне обычно были раздвинуты, так как единственные огни, свет которых был виден из ее окна, были огни Шроува. Она встала в кровати на колени, облокотившись на подоконник.

Едва заметная граница наметилась между кромкой высоких, поросших лесом холмов и темным, но ясным и чистым небом. Там, на востоке, скоро появится красная полоса, сверкающая красная лента света расширилась. Между тем можно было кое-что рассмотреть, очертания дома, одинокий огонек в конюшнях, плотный, черный, бесформенный массив леса.

Знание ли того, что вскоре появится там, помогало узнавать предметы, или же залитый холодным светом, предвестником зари, окружающий пейзаж уже начал вставать из темноты в утренний полумрак. Заливные луга сливались с молочными облаками, и двойная линия ольховых деревьев по обоим берегам реки казалась выросшей из пустоты. Теперь Лиза различила очертания высоких холмов за рекой, хотя не было видно ни покрывавшей их зелени, ни дороги, опоясывавшей их белым кушаком на полпути к вершинам.