-- Я и в самом деле ничего не знаю. Ни-че-го. Ну и что? Поэтому во мне другая кровь? Все они, -- Светлана кивнула в сторону улицы, -- отлично знают, кто моя мама. И твоя, кстати, тоже.

-- А мне плевать, -- сказал он. -- Достоевский -- это мое. А псалмы царя Давида -- извини...

Он опять стал шагать по комнате, останавливался и снова начинал двигаться. А она стояла, будто замерла, прижавшись плечом к оконной раме.

-- Я и псалмов не знаю, и не знаю, кто такой царь Давид. Я слыхала только о мудром царе Соломоне. Это не одно и то же?

-- Почти что. Это отец и сын.

-- Да? А на каком языке там говорят?

-- На иврите, -- сказал филолог, он действительно знал все на свете. -- Это язык Торы и древних еврейских мудрецов. Сейчас в Израиле говорят на этом языке.

-- А что такое "Тора"?

-- Книга. Евреи считают, что эта книга дана народу самим Господом Богом. Могу достать в русском переводе. Будешь читать?

-- Когда-нибудь, -- тихо сказала Светлана. -- Сейчас у меня курсовая.

Он не приходил несколько дней, а потом явился, сказал, забудь чушь, что он городил. Это все чепуха.

-- Какое имеет значение -- кто ты, кто я? Важно -- ты и я. И я тебя люблю, ты это знаешь, конечно знаешь. Я хочу, чтобы мы всегда были вместе. Мне осталось учиться всего полгода.

-- Но мне еще долго учиться, -- сказала Светлана, -- и я не собираюсь замуж.

Она хотела сказать: "Я не люблю тебя, и ты это тоже знаешь". Но ей было жаль его.

Он приходил еще, может быть, он в самом деле любил ее, он не мог поверить в то, что эта упрямая девочка перестала его слушать.

Несколько лет назад они случайно столкнулись у прилавка магазина. Светлана приезжала к маме и пошла купить что-нибудь к ужину, пока мама была на работе. Филолог был толстый, с толстым портфелем, в этот портфель сверху, на книги, он положил хлеб и колбасу.