Для этого нужно немногое: встать и сделать два шага. Всего два. Но боюсь. Если бы эти шаги пришлось сделать под пулеметным огнем, я бы не раздумывал, но сейчас...

И все-таки... Я осторожно откинул одеяло и поднялся со своего ложа.

— Ты хочешь выйти на улицу? — Полина говорила отнюдь не спросонок.

— Нет, я хочу к тебе...

Она испуганно села на кровати, натягивая на голые плечи старенькое лоскутное одеяло.

— Что с тобой, Сереженька?

— Полина, — я встал, сделал эти два трудных шага, присел на край жалобно пискнувшей кровати с высоченной металлической спинкой и никелированными шарами. — Не знаю, что со мной, но...

— С тобой ничего, Сережа. Ты просто успокойся. Успокойся, и все.

Легко сказать «успокойся». Рад бы, да не могу.

— Ты знаешь, Полина, что я вспомнил, глядя на тебя?

— Ну, скажи.

— Ту ночь перед моей первой атакой, в феврале прошлого года. Ты тогда лежала лицом ко мне, а я считал твои родинки.

— Но ведь было темно.

— Нет, из открытой двери печурки на тебя падал свет. А Иван Николаевич и Тимофей, пожалуй, так и не вздремнули. Тимофей все ворочался у меня под боком, курил цигарку за цигаркой.

— Ты думаешь, он погиб там, на Курской дуге?

— Наверно, погиб. Я ведь видел, как танк шел на его окоп...

Мы замолчали. Да и о чем говорить? Все наши воспоминания были слишком невеселыми, чтобы делиться ими во время нашей короткой встречи.

Полина сидела все так же натянув на плечи одеяло и смотрела в окно, за которым чернел деревянный забор с развешанными на нем домоткаными половиками. Кажется, она плакала.

Я глубоко вздохнул и поднялся с кровати.

— А ты не уходи, — очень спокойно сказала Полина, — я не прогоняю тебя. Хочу поговорить.

Пришлось снова сесть. Плохо, что не курю. Говорят, затяжка, другая при сильном волнении помогают.