— Ничего, проживем как-нибудь, Сереженька. Я только что получила паек по карточкам. Завтра наварим пшенной каши...

— Завтра я, Полина, уеду...

— Как, уедешь?

— Отпуск-то мне только на трое суток дали, а поезда ходят через день, — не моргнув глазом, соврал я.

Это было решено еще в поезде, по пути сюда. Паек проворонил, денег нет, продать нечего. Из всех ценностей у меня имеются лишь карманные часы, подаренные умирающим военфельдшером, а с ними я расстанусь разве что после смерти.

— Жалко, — тихо сказала Полина, перекусывая нитку. — Я думала, ты больше погостишь.

Разглядывая ее лицо, я думал, до чего же в нем все к месту. Дарует же мать-природа людям такую красоту. Полина отрастила косу. Коса не очень длинная, но толстая, тяжелая и даже свернутая в один завиток на затылке, она словно оттягивает голову назад, и от этого кажется, что Полина смотрит на меня свысока, приподняв подбородок с едва заметной ямочкой.

— А знаешь, Сережа, — Полина радостно улыбается, — я ведь тоже скоро уеду отсюда. С месяц назад освободили наш район. В газетах писали об этом. Пора и мне собираться. Уже начала хлопотать в госпитале. Правда, там и слышать не хотят...

Полина постелила мне на полу, взяв на свой страх и риск старенький тюфяк с хозяйкиной кровати. Я улегся с надеждой быстро заснуть, но какая-то необъяснимая сила мешала сомкнуть глаза. Я смотрел на Полину с того самого момента, когда она легла и накрылась одеялом, разрешив мне отвернуться от стены.

Полина лежала, закрыв глаза, дыхание ее было глубоким и ровным, как у крепко спящего человека, но я был уверен, что она все же не спит. Вспомнились зима прошлого года, Калининский фронт, землянка, рядом лежавшая Полина, ее крохотные родинки на лбу.

Мне вдруг снова неодолимо захотелось посмотреть на эти родинки. Сейчас же, сию минуту, при слабом свете зари, напомнившем мне такого же цвета блики огня из железной печки нашей землянки.