— «Сорок» никто не оставит, братья славяне? — спрашивает он.

— Все «шестьдесят» дам, если скажешь, куда нас везут, — отвечает ему кто-то из вагона.

— Куда везут, скажу точно. Только, чур, не выдавать меня: на фронт вас везут...

В вагоне хохочут. Ефрейтор, стоявший рядом с железнодорожником, хлопает его по плечу, протягивает окурок. Это и есть «сорок».

— Умно ответил, дядя. Теперь второй вопрос: на какой фронт?

— И на это ответить могем. Если вас отсюда потянут на Киров, Вологду, значит, вам выпал север. Если на Казань, то можете получше угодить: на белорусские или украинские фронта. А, впрочем, куда бы ни везли — все равно не по малину едете. Спасибо за табачок, служивый.

Нет, нас не повезли к генералу Рокоссовскому. Помахали нам облезлыми «руками» семафоры в Кирове, Ярославле, Бологом, и в конце июля мы уже разгружались где-то вблизи Великих Лук, на многострадальной великолукской земле, год назад освобожденной от врага.

У товарного вагона, служившего вокзалом маленькой станции, нас встречали ребятишки, одетые кто во что попало. На одних были наши гимнастерки с засученными рукавами, на других — немецкие мундиры без пуговиц, накинутые, как халаты, на остренькие мальчишечьи плечи.

Поодаль от железнодорожного полотна стояли обгорелые немецкие танки, пушки, грудами лежали трофейные артиллерийские снаряды, усыпанные сверху винтовочными патронами. Но это «богатство» не интересовало мальчишек. Тем более что снаряды, патроны, гранаты, пулеметные ленты они собирали по заданию Осоавиахима сами, расчищая поля для пахоты.

Но эту новость мы узнали уже тогда, когда построились поротно и двинулись в назначенный нам район в сопровождении все тех же ребятишек, маршировавших рядом по обочине пыльного проселка.