— А это кто тут развалился? А ну, подымайсь! Подымайсь все живо! Какая рота? Рота какая, к тебе обращаюсь?

— Это кто тут орет? — слышится голос из темноты.

Мы, дружно вскочившие при первом же «подымайсь!», узнаем этот голос.

— Не «орет», а распоряжается, наводит порядок, — возмущается незнакомое начальство. — Вы кто такой?

— А вы...

— Я лейтенант Сонин, адъютант командира запасного армейского полка.

— А я командир маршевой роты старший лейтенант Жуков. Вот что, любезный, объясни мне, кто дал тебе право оскорблять моих бойцов? Ишь, фронтовик нашелся!

Жуков, могучий, неразговорчивый мужчина из кавалеристов, подходит к лейтенанту, берет его за локоть и отводит в сторону.

— Так ведь подполковник приказал всех собрать в сарай, — уже несколько спокойнее говорит лейтенант.

— Вот я за этим и пришел. Считай, что ты приказание выполнил. Своих людей я сам приведу. Ступай. Кстати, я попрошу, чтобы тебя ко мне в роту направили, когда на фронт выступим.

— Имейте в виду, старший лейтенант, — говорит адъютант уходя, — что о вашем поведении по отношению ко мне будет доложено командованию.

— Докладывай, — отмахивается Жуков. — Рота, встать, приготовиться к построению.

В сарае, чудом не сметенном войной с этой истерзанной длительными боями земли, горит одна-единственная свечка, которую держит в руке немолодой, густобровый подполковник. Свет на его лицо падает как бы снизу, и оттого глаз мы не видим, а лицо командира полка издали, сквозь пар от мокрого обмундирования кажется бледным.

— Товарищи! — глуховатым голосом говорит подполковник. — Сегодня вы влились в состав прославленной армии, дравшейся с фашистами под Москвой, Сталинградом, Брянском. Служить под ее знаменами — большая честь для любого советского воина. Разрешите поздравить вас с этим событием.