Усенбек помнил, чему его учили, инструктировали, и робко, маленькими шажками приблизившись к начальству, доложил:

— Товарищ генерал, пятый стрелковый рота ничего плохой нет.

Генерал удивленно взглянул на Таджибаева, брови его взметнулись под край папахи, где-то в усах едва заметно мелькнула хитроватая улыбка.

— Значит, плохого нет?

— Значит, нет...

— Ну, а хорошего?

— Хорошего тоже нет...

Генерал звучно расхохотался и, махнув рукой на дневального, с укоризной посмотрел на командира роты.

...Паровоз мчит нас мимо маленьких уральских полустанков, безлюдных и обветшалых, мимо забитых эшелонами крупных станций, серых от дождей и угольной пыли, полных человеческого гомона, паровозных свистков, топота солдатских сапог.

Вдалеке, то тут, то там видны черные клубы дыма над заводскими и фабричными трубами, клубы пара над цилиндрами градирен. И хотя по истерзанной войной земле во всю шагает июль, равнодушный к ее бедам и горестям, сама природа, кажется, чувствует войну: листья на деревьях какие-то черные, трава в придорожных канавах чахлая.

Но самое тягостное впечатление на нас производят женщины, постаревшие, со слезами на глазах, машущие вслед вылинявшими ситцевыми платками.

Да что женщины! Они уже отпели свои песни, отрадовались своими радостями. Даже девчата, мои ровесницы или моложе, и те, отстучав каблуками по грязным доскам перронов в минутной пляске под солдатскую гармонику или балалайку, тут же начинают хлюпать носами, вытирая глаза засаленными рукавами телогреек.

Низкий поклон вам, женщины: матери, сестры, невесты.