Сумеем ли мы когда-нибудь возблагодарить вас за вашу любовь к нам, за доброту, ласку, за ваш труд во имя победы? Не знаю, ничего не знаю. Скольким из вас будет суждено прожить одинокую, холодную жизнь, не испытав счастья замужества, материнства? Знаете вы, знаем и мы, что многим, многим из нас назначено судьбой не вернуться с войны. Хотя каждый втайне и надеется, что он-то уж обязательно останется живым, что минуют его пуля, осколок, не повиснет он разгоряченным атакой телом на цепких тенетах ржавой колючей проволоки.

Я тоже надеюсь. И Таджибаев, наверное. Он сидит, свесив наружу ноги, прислонившись щекой к теплому косяку двери. Его круглое, с едва заметными оспинками лицо подставлено жаркому июльскому солнцу, глаза блаженно прищурены.

Солнце, наверное, напоминает ему родину. Его Таджикистан — загадочный для меня край хлопка, гор, тонконогих скакунов и джигитов в папахах, которых я видел только на картинках. Хочется спросить его об этом, но не решаюсь, боюсь потревожить, вернуть к действительности.

Ближе к вечеру эшелон ставят на запасной путь большой станции и нас наконец кормят. Завтраком и обедом сразу. Тельный берет мой котелок и бежит к вагону с кухней. Как-то само собой получилось, что мы спаровались и едим из одного котелка. Дело в том, что в один котелок накладывают первое, в другой — второе.

Гремя ложками о края котелков, мы набрасываемся на гороховый суп и слушаем заместителя начальника маршевого эшелона по политической части старшего лейтенанта, рассказывающего нам о боях в Белоруссии.

— Товарищ старший лейтенант, — Тельный облизывает ложку, засовывает в вещмешок, — рассказали бы еще разок, а? Я ведь родом из Белоруссии. Может, и наше село уже освободили...

— Про ваше село не знаю, товарищ боец. — Замполит чуть ли не виновато смотрит на Тельного. — К сожалению, больше того, что сам услышал по радио на станции да прочитал в сводке Совинформбюро, я не знаю. Хорошо, расскажу еще раз. Все равно до следующей остановки я еду с вами.