— Заряжай! — кричу его помощнику.

— Готово! — Тот растерянно смотрит на меня, не зная, чью сторону принять.

Вот они, огоньки немецких автоматов! Сейчас я вас погашу, миленькие, сейчас! Ведь я же был не плохим пулеметчиком, совсем не плохим. Спокойно.

«Максим» застучал ровно, как бы радостно, едва заметно подпрыгивая на массивных колесах. Первые трассы пошли высоко. Я немножко взял ниже, и огненный веер трассирующих пуль резанул по автоматчикам.

Вот если бы туда кто-либо из наших бросил ракету, я бы этих немцев прямо пришпилил к земле. Но ракет в ту сторону не бросали, и я целил прямо в огоньки автоматов.

Они начали гаснуть. Это значит, что преследователи залегли и боятся стрелять, чтобы не обнаружить себя вспышками автоматных очередей. Ну и лежите, лежите, ни дна бы вам, ни покрышки. Я не дам вам подняться, не дам!

Немцы поняли это. Не те, что лежали, а те, кто послал их с задачей отрезать путь отхода нашей левофланговой группе. Поняли и решили заткнуть глотку моему «максиму». Мины шлепаются вокруг пулеметной площадки, летят сотни пуль, изрыгаемые полудюжиной пулеметов.

Меня очень хорошо видят немецкие пулеметчики. Пламя на срезе ствола «максима» почти не гаснет, о щит барабанят и барабанят комочки горячего свинца. Но пока хотя бы один из них не проскочит в прорезь для прицела, я не перестану стрелять.

А помощник наводчика оказался смелым парнишкой, то и дело вставляет мне новые ленты. А вставив очередную, приседает, прячет голову за бруствер, но не забывает направлять ленту в приемник. Молодец, солдат, молодец!

У немцев, очевидно, нет на прямой наводке противотанковых пушек. Те давно бы слизнули меня вместе с пулеметом. А раз нет, то не дам я вам подняться, господа фрицы. Не дам! Не дам! Не дам!

Сколько лент я расстрелял, не знаю. Перестал стрелять лишь тогда, когда на мое плечо легла чья-то рука. Оказалось — Гусева.