— Все, отбой, Кочерин. Кто остался жив, тот вернулся. Видишь, даже ракет немцы не бросают...

Рядом с командиром взвода стоит незнакомый мне старшина в новеньком полушубке.

На прощанье я даю еще одну короткую очередь и сползаю на дно окопа. Ноги уже не держат. Гусев и старшина присаживаются рядом.

— Скажи вот старшине, — младший лейтенант хлопает того ладонью по колену. — Почему ты оттолкнул его пулеметчика?

— Пойдемте в блиндаж, — с трудом отвечаю командиру взвода, — глоток воды выпью и все расскажу.

— Пошли. — Гусев поднимается, мы за ним.

Не знаю почему, но в блиндаже старшина вдруг становится более смелым.

— Ты, сержант, еще ответишь мне за самоуправство! Мой подчиненный...

— Трус твой подчиненный, старшина. Трус и подлец. Там наши люди гибли!

— Не смей мне тыкать. Я командир пулеметного взвода!

— На Курской дуге у нас командиром пулеметного взвода тоже был старшина. Ох, какой был командир!

— А меня это не интересует. Отвечай, почему ты оттолкнул моего пулеметчика?

— Если еще раз такое повторится, вот при своем командире говорю, я расстреляю твоего пулеметчика (умышленно говорю старшине «ты»). Расстреляю за то, что он трус. Знаешь, что он мне сказал? Нет? Так вот: он не хотел стрелять. Боялся, что его засекут немецкие пулеметчики в подвалах и жахнут сразу из нескольких. Понял, старшина?

— Ты мог доложить о его поступке мне...

— Там, — я указываю рукой на выход из блиндажа, — повторяю, гибли наши люди. А я должен был бегать по траншее и искать тебя, чтобы доложить об этом? А где ты, старшина, кстати, был в это время?

Старшина не считает нужным объясняться со мной. Да он бы и не успел сделать этого. Плащ-палатка, откинутая сильной рукой, взлетает кверху, и в проеме показывается долговязый сержант, командир отделения разведчиков. Его черное, остроносое лицо залито кровью, маскхалат изодран, глаза удивленно, как на привидения, смотрят на нас.