Я улыбаюсь ему в благодарность за это затишье перед бурей.

— Папа, не нужно ничего объяснять. Я так и знала, что ты не останешься на мой день рождения.

Оливер с улыбкой смотрит на меня, словно говоря: «Видишь? И нечего делать из мухи слона». Потом поворачивается к Ребекке и произносит:

— Прости, малышка. Но ты же понимаешь: всем будет лучше, если я уеду.

— Кому это «всем»? — Я удивляюсь, что произношу это вслух.

Оливер поворачивается ко мне. Его взгляд становится бесстрастным и невозмутимым, как будто он смотрит на незнакомого человека в метро.

Я снимаю туфли на каблуках и беру их в правую руку.

— Забудь. Ерунда.

Ребекка, возвращаясь в гостиную, касается моей руки.

— Да, все нормально, — многозначительно шепчет она.

— Я искуплю свою вину, — обещает Оливер. — Вот увидишь, какой ты получишь подарок на день рождения!

Кажется, Ребекка его не слышит. Она включает телевизор погромче и оставляет меня с мужем наедине.

— Что ты ей собрался подарить? — спрашиваю я.

— Не знаю. Что-нибудь придумаю.

Я по привычке — как всегда, когда разговариваю с Оливером, — сжимаю кулаки и поднимаюсь наверх. На первом же пролете я оборачиваюсь и вижу, что муж идет за мной. Я хочу поинтересоваться, когда он уезжает, но с губ срывается неожиданное проклятие.

— Будь ты проклят! — произношу я и совершенно при этом не шучу.

От прежнего Оливера мало что осталось. Впервые я увидела его на Кейп-Коде, когда мы с родителями ожидали паром через пролив Виньярд. Ему было двадцать лет, он работал в океанографическом институте Вудс-Хоул. У него были прямые белокурые волосы, челка падала на левый глаз. От него пахло рыбой. Как и любая нормальная пятнадцатилетняя девчонка, я увидела его и стала ждать, когда запорхают бабочки, но этого не произошло. Я стояла столбом у причала, где он работал, в надежде, что он меня заметит. Я не знала, что как-то должна обратить на себя его внимание.