— Не смей! — кричит он, пробираясь через коробки в коридор. — Я не шучу.

Я трясу коробку, кажется, она становится тяжелее. В этот момент я уже не помню, из-за чего возникла ссора. Дно коробки рвется — и ее содержимое падает с третьего этажа.

Мы с Оливером хватаемся за перила, наблюдая, как все летит вниз: бумаги приземляются, словно перышки, а более тяжелые предметы в герметично закрытых пластиковых пакетах отскакивают, ударяясь о кафель. Сверху нам не видно, сколько всего разбилось.

— Прости, — шепчу я, боясь даже взглянуть на Оливера. — Я не ожидала, что так получится.

Оливер молчит.

— Я все уберу. Я все соберу. Можешь хранить это в моем шкафу, где захочешь.

Я делаю попытку собрать лежащие у ног бумаги, сгребаю их, словно урожай. На Оливера я не смотрю и не замечаю, как он подходит ко мне.

— Сука!

Он хватает меня за запястья.

Его взгляд режет меня изнутри, говорит, что я преступница, ничтожество. Я уже видела такой взгляд раньше и пытаюсь вспомнить, когда именно, но это слишком тяжело, если чувствуешь, что умираешь. Я уже видела такой взгляд. «Сука!» — сказал он.

Это сидело во мне и ждало много лет.

Когда колени у меня начали подкашиваться, а на запястьях появились красные следы от его рук, моя душа стала принадлежать мне одной — с самого детства я была лишена этого чувства. Сила, способная перевернуть города, излечить сердце и воскресить мертвых, рвется наружу, встает в полный рост, и сука собирается. Изо всех сил человека, которым я когда-то мечтала стать, я вырываюсь из рук Оливера и что есть мочи бью его по лицу.

Оливер отпускает мои руки, пятится назад. Я слышу крик и позже понимаю, что он исходит от меня.

Он потирает рукой покрасневшую щеку и вскидывает голову, пытаясь защитить свою гордость. Когда он снова смотрит на меня, то улыбается, но его вялая улыбка похожа на усмешку ярмарочного шута.