Каждый год, когда наступал сезон охоты на гусей, когда на деревьях начинала золотиться листва, мой отец становился совершенно другим человеком. Он доставал из сейфа дробовик, чистил и смазывал его, вплоть до внутренности дула. Он ездил в муниципалитет, чтобы получить лицензию на охоту — штамп с изображением такой красивой птицы, что мне хотелось расплакаться. Он постоянно говорил о гусе, которого он принесет и мы зажарим его на ужин, а потом субботним утром возвращался с пушистой серой птицей и показывал нам с Джоли, куда попала пуля.

Мама заглянула ко мне в спальню в четыре утра и сказала, что если я собираюсь идти охотиться на гусей, то пора вставать. За окнами стояла кромешная мгла, когда мы с папой вышли из дома. На папином «форде» мы поехали в поле, которое принадлежало кому-то из его приятелей и на котором хозяин летом выращивал зерновые, — папа сказал мне, что гуси больше всего любят зерно. Поле, где всего несколько недель назад колосились стебли намного выше моего роста, скосили, и сейчас в память о лете остались только подушки из пыли между стерней.

Папа открыл багажник и достал кожаный чехол, где лежало ружье и смешные гусиные манк´и, которые мы с Джоли использовали в качестве барьера, когда играли в полосу препятствий. Отец расставил манки по полю, потом из сена соорудил для нас маленькое укрытие.

— Сиди здесь, — велел он, — и не дыши. Даже думать не смей о том, чтобы встать!

Я, по его примеру, присела на корточки и стала наблюдать, как солнце окрашивает небосвод, как медленно наступает воскресенье. Я считала пальцы, сидела тихо и едва дышала, как мне и было сказано. Время от времени я бросала взгляд на отца, который покачивался взад-вперед на каблуках и рассеянно поглаживал ствол ружья.

Примерно через час у меня разболелись ноги. Мне хотелось встать и пробежаться, избавиться от этого одуряющего чувства, которое охватывает человека, когда он не выспался. Но я не решилась. Оставалась абсолютно неподвижной, даже когда захотелось в туалет.