- Серафима Павловна! Я присягу приносил!

- Прися-а-гу? - недоверчиво переспрашивает Владимир Иванович, высоко поднимая гусеницу своих бровей.

- Присягу, да! - подтверждает папа.- Когда Военно-медицинскую академию кончал. Торжественную присягу: обещаю поступать так-то и так-то. И был в той присяге пункт. Слушайте! - Папа поднимает вверх указательный палец, заляпанный йодом палец хирурга с коротко подстриженным ногтем: - "...И не отказывать во врачебной помощи никому, кто бы ко мне за ней ни обратился". Вот!

Я все еще сижу в уголке дивана, обо мне забыли. Я смотрю на моего папу. Он стоит между супругами Шабановыми, худой, подвижный, с печальными и насмешливыми глазами, с поднятым вверх разноцветным указательным пальцем... Отличный папа!

Но Владимир Иванович не сдается:

- Ну хорошо, присяга там, пято, десято... Но ведь, говорят, вы всю Новгородскую слободку лечите, а там же одни воры живут! Во-ры! Что же, для вас и вор - человек?

- Так ведь на лбу-то у него не написано, вор он или граф,- говорит папа.- Пришел, зовет меня - я к нему еду... А нищета у него, скажу я вам, такая же, как у ваших рабочих... И знаете, Владимир Иванович, ведь если бы у него был выбор, вором быть или графом, думаете, он бы воровство выбрал?

- У него другой выбор,- упрямо настаивает Владимир Иванович, глядя в пол,- работать или воровать!

- Так ведь не для всех же есть она, работа! - почти кричит папа.- А для кого работы нет, для тех один выбор: подыхай с голоду или воруй!

- Так... - грозно говорит Владимир Иванович.- Воров, значит, жалеете?

- Нет! - твердо отвечает папа.- Если вы, Владимир Иванович, вы, богатый человек, украдете,- в тюрьму вас! Без жалости! Украду я, человек с образованием, с профессией,- и меня в тюрьму! Вот,- папа показывает на меня,- дочка моя знает: нитки чужой, копейки тронуть не смеет! Она сыта, одета, в тепле, ее воспитывают, учат... Если она украдет, я первый полицию позову! Но если темный, безграмотный человек, для которого нигде нет работы, украдет кусок хлеба для своих голодных детей...