Сначала на улице стояли в очереди, а в железные ворота партиями пускали, как в ГУМ за индийскими занавесками. Кого пустят, те бегом по дорожке к каменным ступеням – а там колонны как в храме и вход.

– Разве в храм бегают? – спросил Илларион.

Хотите верьте, хотите нет, но я этого здания ни разу в жизни не видел, хотя родился в Москве. Ни к чему было. В Третьяковке был. До армии. Это я уже говорил. А после был в Василии Блаженном, в Историческом, на Новодевичье кладбище ездил памятники смотреть знаменитых покойников, в Кремле был – шапку Мономаха видел и тарантасы золотые. А этого дома не помню с колоннами, хотя на улице этой был. В кино ходил, в клуб напротив. Темно было.

– Илларион, я опять стих написал. Хочешь, прочту?

– В стенгазету?

– Нет, из жизни.

– Валяй.

Ко сну супругу клонит.

Мамаша варит суп.

А я сижу как слоник

И водочку сосу.

А я сижу как ослик,

Ушами шевеля.

И всё, что будет после,

Известно до нуля.

– Продвигайтесь, продвигайтесь. Сейчас пускать будут…

– Неужели сам написал?

– Да ладно вам толкаться-то. Все пройдём.

Пропустили в ворота нашу группу, и все помчались по дорожке к ступеням.

– Не бежи, – сказал Илларион. – Что мы, жлобы? Культура всё-таки. А ещё есть стихи из жизни?

– Есть.

– Пропустим жлобов. Мадама, зонтик-то убери. Закрой зонтик-то.

Мадама оборачивается и говорит:

– Чёрт-те кого пускают на выставку!..

А другая:

– Демократия…

Илларион говорит:

– Вали, вали, мочалки… Занавески разберут. – И мне: – Давай, Коля, пошли. Бабы есть бабы. А тут духовные ценности. Нельзя! Ты против духовных ценностей?

– Не знаю, – сказал я.