Приходили и уходили какие-то загадочные люди - пили, хохотали, орали песни, обнимали оживевшего князя, ездили на мопеде, плясали летку-енку, играли в футбол милицейской фуражкой - Эрни в ватнике стоял в воротах, орали лозунги: Финляндию - финнам!, Не отдадим России!, Мы говорим нет частной собственности! Да здравствует нищета!, я прятал и перепрятывал бутылку Алазанской долины, а потом проснулся Толик, изумленно поморгал глазами, надел очки и принялся всех разгонять. К едрене-фене.

- Конец! Конец! - выталкивал он пришельцев.- По домам! По домам! Ауфвидерзейн! Нах хаус! Хватит безобразничать! Всех уволю!..

Он заперся в своем сарайчике, и мы принялись ставить за забором палатку, которая оказалась у запасливых братьев. Побледневшего князя мы предусмотрительно уложили головой к выходу.

Ночью доцент несколько раз вскакивал и будил нас испанскими возгласами. Спросонья мне казалось, что я где-то за границей. Так, в принципе, оно и было.

Из палатки я выполз под утро. Зеленогорск спал, и только птицы неистовали в верхушках деревьев. Кряхтя и проклиная свою безрассудность, я нашел Алазанскую долину и выпил полстакана. Стол был пуст, словно выметен. Только венгерские некондиционные бутылки - начало нашей касталийской беседы - блестели в росистой траве.

В сарае у Толика зазвенел телефон - длинно, тревожно. Ломая ногти, я распахнул раму и дотянулся до этажерки.

- Париж заказывали?

- Париж? - я прокашлялся.- А, да-да...

- Говорите!

После долгих щелчков, словно стукали гаечным ключом по изоляторам телеграфных столбов, я услышал близкий женский голос и понял, что это автоответчик, электронный секретарь. Он сказал несколько слов по-французски и дал мне время на сообщение.

Я слепил хриплое русско-английское поздравление с днем рождения и повесил трубку.

Телефон тут же зазвенел вновь.

- Две минуты,- сказала телефонистка.

- Спасибо.

- Кто там еще? - заворочался в глубине сарая Толик.- Всех уволю...