- Вот они, ваше величества, - с почтительным рвением сказал Давид:

Глянь, пастух, твои овечки

Резво скачут по лугам;

Слышишь, ели клонит ветер,

Пан прижал свирель к губам.

Слышишь, мы свистим на ветках,

Видишь, к стаду мы летим,

Дай нам шерсти, наши гнезда

Обогреть...

- Ваше величество, - перебил резкий голос, - разрешите мне задать этому рифмоплету несколько вопросов. Время не ждет. Прошу прощения, ваше величество, если я слишком назойлив в моей заботе о вашей безопасности.

- Преданность герцога д'Омаль слишком хорошо испытана, чтобы быть назойливой. - Король погрузился в кресло, и глаза его снова помутнели.

- Прежде всего, - оказал герцог, - я прочту вам письмо, которое я у него отобрал.

"Сегодня годовщина смерти наследника престола. Если он поедет, по своему обыкновению, к полуночной мессе молиться за упокой души своего сына, сокол ударит на углу улицы Эспланад. Если таково его намерение, поставьте красный фонарь в верхней комнате, в юго-западном углу дворца, чтобы сокол был наготове".

- Пастух, - строго сказал герцог, - ты слышал, ЧТУ здесь написано. Кто вручил тебе это письмо?

- Господин герцог, - просто сказал Давид. - Я вам отвечу. Мне дала его дама. Она сказала, что ее мать больна и надо вызвать ее дядю к постели умирающей. Мне не понятен смысл этого письма, но я готов поклясться, что дама прекрасна и добра.

- Опиши эту женщину, - приказал герцог, - и расскажи, как она тебя одурачила.

- Описать ее! - сказал Давид, и нежная улыбка осветила его лицо. - Где найти те слова, которые могли бы совершить это чудо! Она... она соткана из света солнца и мрака ночи. Она стройна, как ольха, и гибка, словно ива. Поглядишь ей в глаза, и они мгновенно меняются: широко открытые, они вдруг сощурятся и смотрят, как солнце сквозь набежавшие облака. Она появляется - все сияет вокруг, она исчезает - и ничего нет, только аромат боярышника. Я увидел ее на улице Конти, дом двадцать девять.