— Собственно говоря… — начал было я, но Горчаков прервал меня:

— Конечно, я понимаю, директор комбината тут ни при чем. Достаточно было просто обратиться к вам. Это так, к слову пришлось в разговоре…

Волошина шла молча рядом с нами.

— Насколько мне помнится, — сказал я напрямик, — ваш работник уже побывал в туннеле. Я имею в виду товарища Волошину.

— Да, я была в туннеле, Евгений Артемьевич. — Она мгновенно покраснела, в ее глазах появилось что-то беспомощно-детское. — Ведь это совсем рядом, и я не удержалась. К сожалению, я видела товарища Арефьева совсем мельком, и мне показалось, что он очень занят…

Она замолчала.

— Вот как? — удивился Горчаков и добавил: — Ну и бойкая ты девица, Ирина!

Мы подошли к палаткам. Горчаков предложил мне заглянуть внутрь большой палатки, снова напомнив при этом, что они «не обжились». Я вошел в палатку. Действительно, они еще «не обжились». Рюкзаки, спальные мешки, свертки кошмы — все это было свалено в большую кучу. Двое мужчин разбирали на длинном, пахнущем свежим деревом, очевидно недавно сколоченном столе микроскопы, лупы, — должно быть, устанавливая полевую химическую лабораторию.

— Вы надолго в наши края? — спросил я.

— Как поживется, — ответил Горчаков и добавил: — Если говорить серьезно, то года на полтора-два.

— Где же вы собираетесь жить зимой?

— Здесь, конечно. В Тундрогорске все забито. Так сказать, жилищный кризис.

Я усмехнулся:

— В палатках? Это Заполярье, профессор.

— Я знал это еще двадцать пять лет назад, когда впервые приехал в эти края с экспедицией, — сказал Горчаков. — С тех пор я зимовал здесь четыре раза.

Я смутился. Очевидно, Горчаков заметил это и пояснил:

— Мы настелим полы, утеплим стены, если надо, кошмой обобьем, — геологи народ запасливый.