Я говорил, что она была красавицей? Так вот, была. Этакая героиня фильма с Богартом — так я думал в те дни, — с изящно изваянной аристократической челюстью и глазами синими, глубокими и холодными, как воды Северной Атлантики, блеснувшие в перископе подлодки. Тонкие губы убийцы и длинная нежная шея. Спрятавшаяся на внутренней стороне бедра шоколадная родинка, с которой я счастливо свел знакомство. Помнит ли она меня? Хочется верить, что хотя бы признает, когда я вернусь: привет, дорогуша. В наших расслабленных посткоитальных сплетениях у меня, клянусь, вошло в привычку дышать Стеллой, затягиваться распыленной в воздухе эссенцией Стеллы, затапливать ею легкие. Вы, конечно, помните, как это бывает: лежишь в этих сочных потемках, впервые в жизни ничего не боишься, пропитанный целебным покоем, согласный умереть. Но хватит, рассусоливать об этом мерзко и бесполезно. Соберись, Бенни. Слабое место есть у любого помидора, чего там. Ты был молод, как всякий другой. Не надо превращать родинку в центр вселенной.

Все вышло так: мне было двадцать четыре, ей двадцать семь. За год до того я бросил аспирантуру и двинулся по стезе мечтательного разложения, ежедневно отсиживая девяти- и десятичасовые вахты в тесном липком пенальчике бара под названием «Ставки у Билли Барнса». Коротко — «Ставки», и, дьявол, что это была за распивочная! Престарелые каджунские

Командовал нашим цирком Феликс, хозяин заведения, одутловатый и безволосый любитель похабных анекдотов, который за доллар вынимал и показывал вставную челюсть. Сам себя он звал Феликс-Жирняга, ну и мы следом. По вторникам устраивались дамские вечера — единственный день, когда Феликс башлял музыкантам, и на танцполе рябило от мелькания голошеек, и казалось, будто ты внутри лотерейного барабана. Но вторники были исключением. В остальные же дни то была сумрачная и гомонливая пивнушка, забитая несвободными мужичками и тетками с округи, полная затертых разговоров, табачных облаков и брани, — столь же удобная, противная и любимая, как пара старых обтрепанных шлепанцев, в которые суешь ноги, чтобы выйти за утренней газетой.