Стелла являла собой полную противоположность: трезвая, честолюбивая, спокойная, расчетливая, жесткая. Как и я, она была подающим надежды поэтом, хотя и стиль, и содержание ее стихов кардинально отличались от моих. Когда мы повстречались, я работал редактором в маленьком мертворожденном журнальчике под названием «Лавка старьевщика», а она только приступила к магистерскому диплому в Тулане. Квартирка на Мэгэзин-стрит, где жил второй редактор, — его звали Чарлз Форд, и все думали, что мы братья, — служила заодно редакцией, и вот там, на одной из тех тусовок, что мы устраивали всякий раз, вынув свежий номер из принтера, я и встретил Стеллу. В том номере «ЛС» мы напечатали два ее стихотворения, одно — что-то такое о ватном одеяле, второе — о распятии из пивных крышек. Меня заинтересовало именно первое, потому что оно кончалось сценой, где женщина вступает в близость на одеяле, сшитом руками ее прабабки, «пятная его творением». Эта строка показалась мне милой и слегка заумной и вызвала любопытство к автору.
В тот вечер Стелла пришла с косичками, в шелковой размахайке и синих джинсах. На вертушке крутятся Ник Лоуи, The Specials, The Buzzcocks, Йен Дьюри с его The Blockheads.
Мы уходили с вечеринки последними. В комнате мы нашли Чарлза, с открытым ртом храпевшего на диване, и, осторожно приспустив ему семейные трусы, намалевали фломастером на заду стихи: «Все цветы мне надоели, кроме белого филея». (Потом Стелла отрицала свое участие в этой проделке, усматривая в ней одно из ранних, незамеченных ею, свидетельств моей негодности в мужья, отцы, джентльмены и т. п.