Он пристал к роте, когда она отходила от Дона к Сталинграду. Загребая стоптанными сапогами дорожную пыль, подошел к командиру роты и заявил:

— Язви их в душу, разгрохали у меня и кобылу, и повозку. Теперь, значит, к вам примкну. Для усиления.

Ему давно за сорок, он косолап, плечи у него широкие и опускаются, как скаты крыши, равномерно и круто. А главное, что сразу бросалось в глаза, — метелки усов, перечеркнувшие лицо от уха до уха.

К тому времени, когда появился он, в роте уцелело лишь тридцать два бойца, а обстановочка вокруг такая — каждый человек дорог, и поэтому командир роты, хотя сразу понял, что перед ним самый обыкновенный ездовой, лишь молча кивнул.

Заручившись согласием командира роты, он как-то особенно внимательно ощупал глазами всех бойцов, что двумя короткими цепочками шли по обочинам дороги, и сказал:

— Вот с этими сосунками и буду. Заместо наседки. — Помолчал немного и добавил удивительно по-домашнему: — А звать меня Дорофеем.

«Сосунки», к которым сам себя прикрепил Дорофей, были действительно молоды — лет по семнадцать-восемнадцать. Но к тому времени они под себя уже много военных верст подмяли и таких смертей насмотрелись — с ума сойдешь, если в мирной жизни они тебе только приснятся. Однако на слова Дорофея не обиделись: посчитали его остряком-самоучкой, без которого в любой роте тоскливо.

Дорофей и «сосунки» зашагали единой цепочкой. Командир роты сначала поглядывал на своего нового солдата (в годах, не станет ли отставать?), но Дорофей, нещадно косолапя, знай себе шел и шел. Будто и не брала его усталость вовсе.