Это обрадовало командира роты (не будет обузой), но почему вчерашний ездовой мгновенно вписался в роту — об этом не задумался. Даже не заметил, что винтовка словно прилипла к спине Дорофея. А заметь, спроси у Дорофея, почему так, — тот, возможно, и признался бы, что солдатскую науку прошел еще в империалистическую войну и у самого Брусилова, так что к чему другому, а к пешим маршам не привыкать.

Только про два солдатских Георгия наверняка промолчал бы Дорофей: жизнь научила помалкивать, свое при себе оставлять. Те же два Георгия научили.

Когда начал в деревне колхоз образовываться, Дорофей против него выступил. Тут уполномоченный, что из района прибыл, и пугнул его: дескать, как бы худо тебе не стало за это.

Дорофей, распаленный сомнениями в правильности своих мыслей, в ответ ляпнул на всю деревенскую площадь, где митинговали:

— А ты меня не пугай! За испуг я два Георгия имею!

Вчера вечером ляпнул, а уже утром его затребовали в район и начали спрашивать: когда, где и за какие такие подвиги царь тебе кресты пожаловал? Может, за то, что в рабочей крови забастовки топил?

Но чиста была совесть Дорофея перед народом, и через несколько часов его отпустили, посоветовав:

— Ты бы язык свой укоротил, не подпевал контре разной. И крестами царскими не бахвалься, не мути народ.

Только раз после этого случая не уследил он за языком — мигом угодил в ездовые. Георгиевский кавалер — ездовой!

Тогда они стояли в обороне и во сне не видели, что им еще придется отступать от немца. А батальоном командовал почти такой же юнец, что и этот командир роты. Он и спросил, кто из солдат кашеварить может: дескать, пока есть такая возможность, пожрать вкусно охота. Дорофей пожалел комбата и вышел из строя.

Не знал Дорофей, что комбату захотелось поесть чего и сам он не ведал, вот после первого обеда и загремел в ездовые.

Еще свежа в памяти была та обида, не зарубцевалась, и поэтому Дорофей молча шагал в солдатской цепочке.