Ребенок, словно собачонка,Не очень часто замечает небеса,Но вот однажды, вскинув головенку,Он видит: темная большая колбасаПлывет над садом. Дикая картина,Не черт, не шут, акула, но без жабр…Тут слышится над ним басок партийный:Се гордость родины, советский дирижабль!Неделя не прошла, как в том же небе —Июльско-серый свод над купами дерев —Восьмимоторный монстр, кумирня плебса,На Азию прошел, триумфом проревев.Ребенок созерцал свой переулок главный,Свой главный окоем и в центре главный дом,Тот обреченный дом Евгении и Павла,Где рост его отмечен был мелкомНа дверце спальни, где ружьем с липучкойБыл он к пяти годам вооруженИ где в конце концов замок сургучныйЧекистом тихим был сооружен.

Следовательские подписи под протоколами допросов: Бекчентаев, Елыпин, Веверс – безымянная чекистская шелупень, обретшая имена и даже лица благодаря одной из множества их подследственных, отправленных либо на Колыму, либо в подвал, где тюкали пачками для выполнения плана террора. Сволочь сереньких папочек с кальсонными тесемками, превратившаяся на страницах «Маршрута» из мерзостной чернильной размазни в персонажей кириллицы, латиницы и японских иероглифов. Не подозревая о будущей трансформации, хмыри подшивали к делу фотографии своего автора, которого они наверняка между собой называли «эта евреечка». Анфас и в профиль. Ей было тогда тридцать два года. Взгляд затравленного подростка, бабушкина «кофтюля» на исхудавших плечах.

Переворот еще нескольких страниц, и из дела выпадает фотография «троцкистского» демона казанской интеллигенции, профессора Эльвова. Я столько раз слышал это имя, а вижу его впервые. Круглая, несколько бабелевская физиономия, во всяком случае, истинно бабелевские круглые очки.



2 из 4