Шевелюра, однако, не бабелевская, густая и волнистая. Рубашка без воротничка. Как они поступали с отобранными воротничками? Социалистическая законность, очевидно, требовала заприходовать всякую мелочь. Тщательный поиск может обнаружить на «Черном Озере» и воротничок профессора Эльвова. Снимки сделаны, должно быть, еще до начала пыток. И профиль, и фас еще хранят ироническое недоумение, то самое радековское выражение лица, которое так ненавидел Сталин. С этим антисталинским выражением лица, с чемоданами философии и джазовых патефонных пластинок, в очках европейской «левой», член оппозиции прибыл в ссылку, в Казань. Это было в начале тридцатых, в год моего рождения или чуть позднее.

Тихо жужжит закрепленная на штативе камера. Оператор в майке американского университета весело подмигивает: «Больше трагизма, Василий Павлович!»

Жив ли еще трагизм в грязно-кальсонной папке? Первоисточник симфонии «Маршрута». «Когда б вы знали, из какого сора…» Клаустрофобия гэбэшного архива распахивается на Колыму. Недаром мать особенно любила строчку: «Остальных пьянила ширь весны и каторги». Так поет трагедия. В конце пути возникает Франция. Только там, быть может, ей удалось хоть ненадолго забыть этот советский архив.

Из инвентарного списка реквизированныхпри обыске квартиры вещей:Костюм суконный, хороший.Пальто женское, с меховым воротником.Патефон, сто пластинок.Игрушки детские, один ящик.Полные собрания сочинений Л.Н.Толстого,А.П.Чехова, А.С.Пушкина, Ф.М.Достоевского,И.Канта…«Вещи в себе», солидные издания «Академии»,Увязаны шпагатом в чекистский бант.С Достоевским все ясно, русская эпидемия,Однако при чем здесь профессор Иммануил Кант?Познать непознаваемое, экая премудрость!Сделал опись при понятых, наляпал сургуч.Что бы там ни говорили ницшеанские Заратустры,Ленин был прав, внедряя наш «Всеобуч»!Изъятая философия перестает философствовать,Превращается просто в объем и вес.Человек подлежит дознанию, тщательному следствию.Собака любит мясо, а лошадь овес.

Из маминой папочки папочкины выпадают некоторые заявления и письма.