У меня была привычка разглядывать людей, хотя я знала, что им, в особенности моей матери, это неприятно. Когда я смотрела на нее во все глаза, ей казалось, что у нее отнимают что-то важное, что-то такое, что она скрывала даже от близких. Трудно было найти время, когда бы мы не ели, не спали или не работали вместе, поэтому следовало проявлять милосердие друг к другу и не быть назойливыми. Мать так ненавидела мои откровенные взгляды, что старалась подловить меня, и, если я не успевала отвести глаза, пока она не обернется, в ход шла Железная Бесси. Мать колотила меня по спине и ногам, пока не выбивалась из сил. А поскольку руки у матери были не слабее, чем у мужчины, порка могла затянуться. Однако благодаря своей привычке я видела многое, чего не видели другие. Или не хотели видеть.

Желание наблюдать за ней объяснялось не только моим упрямством, хотя наша игра в кошки-мышки и в самом деле стала своего рода состязанием. Дело в том, что она с решительностью, граничащей с непристойностью, вела себя не так, как полагается всем женщинам, и в своей непредсказуемости походила на наводнение или пожар. Она обладала сильной волей и нравом, как у церковного дьякона. Время и бедствия, валившиеся на мать одно за другим, только закалили ее. На первый взгляд это была обычная женщина, неглупая, немолодая, но еще и не старая. Ее лицо казалось умиротворенным, когда она не говорила и не злилась. Но Марту Кэрриер можно было сравнить с глубоким прудом, на поверхности которого вода тиха, но очень холодна, а на дне таятся острые камни и опасные, увязшие в тине корни. А язык у нее был настолько остер, что убивал человека быстрее, чем глостерский рыбак потрошит миногу. Знаю, что не я одна, но и другие — и в нашей семье, и среди соседей — скорее согласились бы стерпеть жестокую порку, чем попасть к ней на язычок.