— Что вы, Ева! Разве вы не богаты, разве вам не вернули состояние, принадлежавшее вашей семье?

— Вы ошибаетесь, Жак. У меня ничего нет. Все, что мне вернули, пойдет бедным; я же хочу есть только тот хлеб, который получу из ваших рук; хочу полностью зависеть от вас, мой дорогой господин, как зависела от вас в маленьком домике в Аржантоне; я знаю, что, если я буду зависеть от вас, Жак, вы будете ко мне добрее.

— Мы откроем в замке вашего отца больницу для местных бедняков.

— Делайте что хотите, Жак. Единственное, чего я хочу, — это иметь маленькую комнатку в аржантонском доме. Больше я ни о чем не прошу. Вы научите меня ходить за больными, не правда ли? Я буду заботиться о женщинах и малых детях; потом, если я заражусь какой-нибудь опасной болезнью, вы будете за мной ухаживать. Я хотела бы умереть у вас на руках, Жак, потому что я глубоко уверена: когда вы будете твердо знать, что я обречена, то перед моей смертью вы обнимете меня и простите.

— Ева!

— Я говорю не о любви, я говорю о смерти!

В это мгновение начали бить часы в Тюильри. Жак считал удары. Пробило три часа.

— Вы всегда будете помнить то, что вы мне сейчас сказали? — спросил Жак торжественно.

— Я не забуду ни одного слова.

— Вы всегда будете помнить свои слова о том, что есть ошибки, в которых мало раскаяться: их надо искупить?

— Всегда буду помнить.

— Вы всегда будете помнить, что обещали посвятить себя милосердию, даже если это чревато опасностью для жизни?

— Я уже дважды была на краю смерти. Она мне теперь не страшна.

— А сейчас, дав эти три обещания, ложитесь спать; когда вы проснетесь, все, что вам нужно, уже будет вас ждать.

— Доброй ночи, Жак, — сказала Ева с нежностью. Жак ничего не ответил и направился к себе, и только закрыв за собой дверь, уже в коридоре, прошептал со вздохом: