— Ева, — сказал он, впервые обратившись к ней по имени.

Ева вздрогнула.

— Ева, напишите вашей горничной, чтобы завтра утром она прислала вам белье и платья. Я позабочусь, чтобы ей передали ваше письмо.

Но Ева покачала головой.

— Нет, — сказала она, — вы во второй раз спасли мне жизнь: в первый раз духовную, сейчас — телесную; тогда, как и нынче, вы вырвали меня у смерти нагую. И нынче, как и девять лет назад, я хочу порвать со своим прошлым. Купите мне одежду сами. Мне не нужны дорогие наряды, я обойдусь без тонкого белья, без красивых платьев.

— Но что вы собираетесь сделать с вашим домом и со всем, что в нем находится?

— Продайте дом вместе со всей обстановкой, Жак, и отдайте эти деньги на добрые дела. Помните, мой друг, вы всегда говорили, что если разбогатеете, то построите больницу в Аржантоне. Вам представился случай исполнить задуманное, не упустите его.

Жак посмотрел на Еву: она улыбалась ангельской улыбкой.

— Хорошо, мне нравится ваш план, и я завтра же примусь за дело.

— Я всегда буду рядом с вами, Жак.

Он сделал протестующее движение, но Ева лишь грустно улыбнулась в ответ:

— С уст моих никогда не слетит ни единого слова любви, обещаю вам, — это так же верно, как то, что вы спасли мне жизнь; вот видите, я уже стала обращаться к вам на «вы»… О, это мне нелегко, — продолжала она, вытирая кончиком простыни крупные слезы, которые катились у нее из глаз, — но я привыкну. Раскаяние — это еще не все, мой друг, я должна искупить свою вину.

— Не стоит давать вечных обещаний, Ева. Их, как вы знаете, трудно сдержать.

Услышав в словах Жака упрек, Ева на мгновение замолчала.

— Я покину вас, только если вы меня прогоните, Жак, — сказала она, — Так лучше?

Жак ничего не ответил, он прижался пылающим лбом к оконному стеклу.

— Останетесь вы в Париже или вернетесь в Аржантон, вам же нужно, чтобы кто-нибудь был рядом. Если вы женитесь и ваша жена позволит мне остаться в доме, — добавила она изменившимся голосом, — я буду ее компаньонкой, я буду читать ей вслух, прислуживать.