Он не хочет, чтобы кто другой носил ему еду». Перотта уверяет, что он улыбается, когда она приходит, но это, можно сказать, то же, что солнечный луч посередь густого тумана; ведь Камбремер мрачен, как грозовая туча.

— Вы только разжигаете наше любопытство, — обратился я к рыбаку. — Знаете ли вы, что привело его сюда? Горе ли, раскаяние, душевное расстройство, преступление, или же…

— Эх, сударь! Правду об этом деле знает только мой отец да я. Покойная матушка жила в услужении у судьи, которому Камбремер, по приказу святого монаха, признался во всем; только под этим условием монах согласился отпустить ему его грех, так говорят в порту. Бедная моя матушка невольно слышала все, что говорил Камбремер. Кухня судьи была рядом с его приемной, каждое слово слыхать было! Она умерла; судья, которому Камбремер все поведал, тоже умер. Матушка взяла с отца и с меня клятву, что мы никогда, никому в наших краях ни слова не пророним об этом деле, но вам-то я могу признаться, что в тот вечер, когда матушка нам все рассказала, у меня волосы стояли дыбом.

— Так расскажи же нам, в чем дело, дружок, мы-то уж никому не проболтаемся.

Взглянув на нас, рыбак начал:

— Пьер Камбремер, тот, кого вы здесь видели, — старший из братьев Камбремеров; они моряки испокон века, ведь само прозванье Камбремеров означает «покорители моря». Пьер сызмальства рыбачил; у него было несколько лодок, он ходил в море на лов сардин, ловил и крупную рыбу для скупщиков. У него хватило бы денег — он мог бы оснастить судно и ловить треску в далеких морях, не будь он так привязан к своей жене, дочери Бруэна из Геранды, красавице, да еще и доброй женщине. Она так любила мужа, что никогда не отпускала его далеко от себя, разве что на ловлю сардин, — это ведь ненадолго.