Эту историю рыбак рассказал нам за несколько минут, он изложил ее еще проще, чем делаю это я с его слов. Когда люди из народа что-либо рассказывают, они редко вставляют свои суждения; они описывают поразившее их событие, передавая факты так, как восприняли их. Нас словно обухом по голове ударили.
— Я не пойду в Бац, — сказала Полина, когда мы достигли верхней излучины разлива.
Мы пошли обратно в Круазик вдоль соляных промыслов, по лабиринту троп, вслед за рыбаком, приумолкшим, как и мы. От прежнего оживления у нас не осталось и следа. Мы с Полиной предавались скорбным думам, опечаленные этой драмой, которая оправдала мрачное предчувствие, охватившее нас при виде Камбремера. Мы оба достаточно знали людей, чтобы разгадать в жизни этих трех человек все тайны, о которых рыбак умолчал. Их несчастья представлялись нам так отчетливо, словно мы, сцена за сценой, смотрели драму, завершающуюся тем, что отец искупает свое вынужденное преступление. Мы не решались взглянуть на скалу, где томился несчастный, внушавший страх жителям всего края. Небо затянулось тучами; на горизонте клубился пар; нас окружала самая хмурая природа, какую мне когда-либо довелось видеть. Земля, по которой мы ступали, казалась истощенной, страждущей; наш путь пролегал мимо соленых озер, их можно назвать гнойными болячками почвы. Эти озера разделены на квадраты неравной величины, окаймленные высокими серыми насыпями, во всех квадратах стоит мутная вода, подернутая пленкой соли; между впадинами, созданными трудом человека, безостановочно ходят рабочие с длинными гребками, при помощи которых они извлекают соль, и, набрав ее достаточное количество, складывают кучами на круглые платформы, расположенные в равных промежутках одна от другой.