Когда раздался звук трубы - тра-та-татаам, - зуавы горохом посыпались с палубы на корму. Там у открытого дощатого камбуза высокий негр в белом колпаке черпал из дымящихся котлов, разливал суп в солдатские котелки. "Полней, горячей!" - кричали зуавы, смеясь и толкаясь. Вонзали зубы в хлеб, со звериным вкусом хлебали бобовую похлебку, запрокинув голову, лили красной струей в рот вино из манерок. Еще бы: в такой горячий, лазурный день можно съесть гору хлеба, море похлебки! За камбузом, привязанный к стреле подъемного крана, стоял рыжий старый бык, взятый в Солониках. Он мрачно озирался на веселых солдат. "Съедят, - очевидно, думалось ему, завтра непременно съедят..." Зуав с пушком на губе, с длинными глазами, взмахнув манеркой, закричал ему: "Не робей, старина, завтра принесем тебя в жертву Зевсу!.."
На солдатский обед смотрело с верхней палубы семейство сахарозаводчика, бежавшее из Киева. Здесь были сам сахарозаводчик, похожий на лысого краба в визитке; его сын, лирический поэт с книжечкой в руке; мама в корсете до колен и в собольем меху, из которого торчал седоватый кукиш прически; модно одетая невестка, боящаяся грубостей; трое детей и нянька с грудным ребенком. Папа-краб негромко хрипел, не вынимая изо рта сигары:
- Мне эти солдаты мало нравятся, я не вижу ни одного офицера, у них мало надежный вид.
- Это какие-то грубияны, - говорила мама, - они уже косились на наши сундуки.
Сын-поэт глядел на полоску пустынного берега Эвбеи. "Хорошо бы там поселиться с женой и детьми, не видеть окружающего, ходить в греческом хитоне", - так, должно быть, думал этот богатый молодой человек с унылым носом.