Зуавы внизу отпускали шуточки:

- Смотри, вон тот, пузатый, наверху, с сигарой...

- Эй, дядя-краб, брось-ка нам табачку...

- Да скажи невестке, чтоб сошла вниз, мы с ней пошутим...

- Он сердится... О, ля-ля! Дядя-краб, ничего, потерпи - в Париже тебе будет неплохо.

- Мы напишем большевикам, чтобы вернули тебе заводы...

Шумом, хохотом, возней зуавы наполнили весь этот день. Горячая палуба трещала от их беготни. Им до всего было дело, всюду совали нос - будто взяли "Карковадо" на абордаж вместе с пассажирами первого класса. Папа-краб ходил жаловаться капитану, тот только развел руками: "Жалуйтесь на них в Марселе, если угодно..." Дама с собачками, сильно обеспокоенная за участь своих четырех девушек, заперла их на ключ в каюте кочегара. Русские офицеры не показывались больше на палубе. Поляк, возмущенный хамским засилием, тщетно искал приличных партнеров. Выполз из трюма русский общественный деятель, англофил - в пенсне, с растрепанной бородой, где засела солома, - и стал наводить панику, доказывая, что среди зуавов переодетые агенты Чека и не миновать погрома интеллигенции на "Карковадо".

Ночью огибали Пелопоннес - суровую, каменистую Спарту. Над темным зеркалом моря сияли крупные созвездия, как в сказке об Одиссее. Сухим запахом полыни тянуло с земли. Поль Торен припоминал имена богов, героев и событий, глядя на звезды, на их бездонные отражения. Снова ночь без сна. Он измучился дневной суетой. Но странное изменение произошло в нем. Глаза поминутно застилало слезами. Какое величие миров! Как мала, быстролетна жизнь! Как сложны, многокровны ее законы! Как он жалел свое сердце больной комочек, отбивающий секунды в этой блистающей звездами вселенной! Зачем вернулось желание жить? Он уже примирился, уходил в ничто печально и важно, как развенчанный король. И вдруг - отчаянное сожаление...