Потом рождественские каникулы. Скалапино и Софи исчезают в какую-то неизвестную поездку. В следующий раз Беннет видит их уже в январе. Когда они возвращаются, он начинает следовать расписанию дома, отсыпаясь днем, когда не преподает, и работая ночью в кабинете Скалапино. В конце концов он бросает работу над первой папкой и переходит ко второй. У этой тоже страницы перепутаны. Беннет не может уследить за выкладкой. Иногда попадаются странные диаграммы, в которых он не может найти смысла. Некоторые выкладки написаны на обрывках бакалейных прейскурантов, счетах за электричество или ресторанных салфетках. Он воюет с записками Скалапино полтора месяца, собрав самое тяжелое оружие, которое сумел найти: том второй «Релятивистской квантовой механики» Бьеркена и Дрелла, «Дополнительные методы математической физики» Гилла и Тербаха и «Дифференциальную геометрию и тензорный анализ» Хаммерхолда.

Наступает день, когда где-то около трех часов утра Беннет ломается. Он выходит на кухню и просит Скалапино помочь. Толстый физик сидит за столом с закрытыми глазами, как медитирующий Будда, одетый в свою обычную чистую белую рубашку. Его шкаф набит белыми рубашками, что упрощает проблему подбора ансамбля. Молодой человек кашляет, кладет на стол кучу истрепанных страниц и просительно показывает на стадо формул, которые прибрели совершенно ниоткуда. Скалапино глядит уголком глаза. Перколяция, пищит он, это в шестьдесят девятом было. И отмахивается от страниц. Софи, читавшая в соседней комнате роман, слышит разговор и обращается к отцу. Папа, попробуй ему помочь. У них начинается спор. Наконец Скалапино орет: Струны, струны, я над струнами работаю. С перколяцией я покончил. Надоела мне перколяция.

Беннет молча собирает не поддающиеся расшифровке руны, которые, возможно, являются окончательной теорией перколяции, и отступает в кабинет. В морозном воздухе снаружи ярко светят фонари.