Вова, рисуя на промокашке по памяти огромные Маринины глаза, такие, что они заняли пол-лица, и Маринины ресницы, такие, что они упирались в край промокашки, спокойно сказал:

- Костанди у нас больше учиться не будет.

- А где она будет учиться?

Вова пожал плечами.

В прошлом году я спросил бы у Анны Васильевны, что с Мариной, но Анна Васильевна уже не занималась с нами. У нее были новенькие. Малыши. Я не мог идти к ней в коридор к малышам. И вообще я больше не мог в разговоре со взрослыми произнести имя Марины.

Несколько дней я на что-то надеялся, а потом пошел в Ермолаевский. Сначала я долго стоял перед воротами, потом во дворе, никак не решался открыть двери домика, на втором этаже которого жила Марина, потом поднялся на второй этаж и долго не мог позвонить в квартиру, у дверей которой столько раз прощался с Мариной. Ну, чего я боюсь? Мне столько раз приходилось звонить и стучать в чужие квартиры, когда мы разносили по домам билеты Автодора и Осоавиахима, значки МОПРа.

Я дотронулся до головки старого звонка с надписью "Прошу повернуть", а потом осторожно повернул ее. В глубине квартиры что-то слабо звякнуло, раздались шаги, кто-то чуть приоткрыл дверь, оставив ее на цепочке.

- Тебе, мальчик, чего? - спросил невидимый человек из темноты коридора.

- Я к Марине... К Марине Костанди.

- Нету ее...

- А Екатерина Христофоровна? - спросил я с отчаянием. Так звали бабушку Марины, которая молча угощала меня изюмом и вздыхала.

- И ее нет. Костанди здесь больше не живут, - сказал голос из темной прихожей. Я уцепился за ручку.

- А где они живут? - спросил я.

- Не докладывали.

Дверь захлопнулась.

Полдороги домой я бежал.

Мне казалось, что дома мне помогут. Мне объяснят, как найти Марину. Но когда я добежал до дома, я понял, что с тех пор, как я сказал, что люблю Марину и, когда вырасту, хочу на ней жениться, это тайна, к которой нельзя допускать никого. Кроме моего друга. Кроме Аркадия.