Хотя в гимназии, добавила она, было кое-что ценное. Гимназия давала прочные знания. Если мы чего-нибудь не понимаем, она объяснит нам это на следующем заседании учкома. Но учком быстро потерял все свое значение, и я не могу вспомнить, состоялось ли следующее заседание. А может быть, я не могу вспомнить этого потому, что тот год запомнился мне не реформами в школе, а тем, что в наш класс пришла Марина.

У Марины были черные волосы, ярко-синие глаза и необычная фамилия Костанди. Еще было известно, что она гречанка и приехала из Керчи.

Анна Васильевна посадила Марину к Вове Михайлову. Вова Михайлов рисовал лучше всех в классе, рисовал постоянно и, чтобы не рисовал во время уроков, был давно посажен на первую парту.

Новенькая сидела рядом с Вовой Михайловым и все время оборачивалась назад, чтобы обмакнуть ручку в чернильницу-непроливайку. Непроливайка - на четырех человек одна - стояла на нашей парте. И каждый раз, когда Марина оборачивалась, я сбивался с того, что писал, потому что никогда раньше не видел таких черных волос и таких ярко-синих глаз. И я не мог сразу смотреть на доску, на которой было написано решение задачи, к себе в тетрадь и на Марину, чтобы поймать ту секунду, когда она обернется. К концу уроков у меня в голове все перемешалось, и я твердо знал только одно: страшно завидую Вове Михайлову. Никому никогда так не завидовал!

А Вова обращал внимание на свою соседку недолго. Он замечал ее ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы научиться рисовать ее. Он рисовал ее на промокашках, на листках, вырванных из тетрадок, на полях учебников, на доске. На каждом следующем рисунке он делал ее глаза все больше и больше, так что постепенно они заняли все лицо, а ресницы - все длиннее и длиннее, так что они стали упираться в края промокашки, в текст учебника или в верх доски, а черные волосы - все курчавее и курчавее.