И чем больше он делал глаза, чем длиннее ресницы, чем курчавее волосы, тем больше становилось сходство. Девочки, которые вначале сердились, что Вова все время рисует Марину, перестали сердиться, а потом начали посмеиваться над этими рисунками, и Марина вдруг обиделась. Тогда Вова признался мне, что она ему надоела. Он не понимает, почему я злюсь, что она сидит с ним, и неужели я хочу с ней Дружить. Если хочу, могу пересадить ее на свою парту.

Поверить этому было невозможно!

Месяц я завидовал Вове, а он, оказывается, не только не рад, что сидит с такой девочкой, но даже удивляется, что я ему завидую, хотя я думал, что этого не заметил никто. И еще оказалось, что Вова тоже надоел Марине. И все разрешилось очень хорошо. Федя Бычков, который сидел рядом со мной, согласился пересесть к Арсику Хачатрянцу, Они вместе строили модель дирижабля, и им было о чем поговорить на уроках. А Марина пересела ко мне.

Несколько дней каждое утро я шел в школу со страхом. Мне казалось, что Вова спохватится и позовет ее вернуться, или Анна Васильевна рассадит нас, или Марина передумает. Не может быть, чтобы и дальше все шло так. Но дальше стало еще лучше.

Помню день, когда я домой бежал бегом. В душе было такое чувство радости, что казалось, ей там не поместиться. И даже дышать трудно, нужно быстро идти, нужно бежать, лететь нужно, только тогда можно вынести эту радость. Нас с Мариной выбрали в редколлегию... Мы можем вместе оставаться в школе - переписывать и наклеивать заметки, рисовать заголовки. И когда мы сделаем один номер и вывесим его, счастье не кончится. Можно будет приниматься за следующий!

Наша школа помещалась в Леонтьевском переулке. Она до сих пор стоит на том же самом месте. Только переулок переименовали, он теперь улица Станиславского. Я жил далеко от школы - на Садово-Триумфальной, а Марина поближе - в Ермолаевском. Каждый день мы возвращались из школы вместе.