- Юр, Юра, признайся... - В ее голосе смешались испуг и гордость. - Ты ее угнал?.. Ради меня?

Всего мгновение - и она другая. Масло.

- Ну... Может, помаленьку... придумаем что-нибудь, Юр... Останови...

Еще через час он сидел с отцом на вросшем в землю, толстенном, в два обхвата, листвяжном бревне возле ворот. Курили.

- Я на поле заворачивал, - сказал Юрий с укором.

Отец сегодня по случаю воскресенья был свободен от своего Комитета, но вид имел усталый. Устало-задумчивый. Разглядывал белую приземистую машинку, в которой по-прежнему, олицетворяя покорность и верность, сидела Лена.

- Тут два решения, - сделал вид, что не услышал про поле, отец, и голос его был жесткий, какой помнил Юрий по детству, при отчитывании за шалости или двойки в школьном дневнике. - Либо отогнать куда подальше и под откос вместе с этой... шалавой. Либо... Либо! - Повысил голос, распаляя гнев. Либо вернуться и повиниться!.. Что предпочтем?

Бросил окурок и вдруг почти взвизгнул. Как тормозная колодка:

- Ты!.. Ты что ж со мной делаешь?! - И дальше, дальше: - Думаешь, я все могу покрыть? Все выкрутасы?! Заскоки твои пацаньи?.. - Тут же остыл, добавил почти со злорадством, с каким-то высокомерным торжеством: - Да, может, и могу... Но!..

Наполеоном он, кажется, до сих пор не стал, хотя, видимо, метил, мечтал. Наполеоном-общественником... без зарплаты.

- Чего кричать-то? Смертной казни, по-моему, не ввели еще за пустяки.

От этих слов отца прорвало и ввергло в привычный многослойный монолог его стихию, конек, смысл всей его жизни, может быть. Он говорил обычное, знакомое Юрию чуть ли не с пеленок, набившее в мозгу твердущую мозоль...