В назначенную полночь Петр Исполатев с оранжевым рюкзаком, висящим на одном плече, стоял у ограды Новодевичьего кладбища. В темноте шумели старые кладбищенские тополя и липы, ветер воровато шуршал палой листвой. Недалеко от ограды виднелся тяжелый византийский ларец Казанской церкви с окнами, замурованными кирпичной кладкой.
В три минуты первого из-за угла Воскресенского Новодевичьего монастыря появилась зыбкая фигура. Доктор Буги был в старомодном, ветхом пальто и с огромным, как разношенный башмак, портфелем в руках.
- Добрая ночь! - Психиатр вяло исполнил рукопожатие.
Пока Петр, склонясь, распутывал узлы своего дребезжащего рюкзака, Владимир Андреевич вытянул из кармана пальто фонарь и осветил мрак за кладбищенской оградой. Луч нащупал лысую голову Некрасова и спустился на постамент.
- Видите щит Давида? - отчего-то шепотом спросил доктор.
Исполатев проследил за лучом и, действительно, разглядел на постаменте золотую широкозубую шестерню.
- Некрасов был масон. Россия зачарована и облапошена масонами. Каменщики сложили Петропавловку и заворожили Россию. Крепость похожа на бутон - бастионы незримо соединены со шпилем. Стоит обозначить связь линией и отогнуть лепестки - выйдет каббалистический моген Довид! Бутон наполнен ядом. Цветок раскрывается и выплескивает яд - отработанный, он стекает обратно в виде декабристов, народорасправцев и народовольцев. Я сочинил стихи: Желябов там по Софье чахнет, Нечаев на цепи сидит... Цветок распускается дважды в столетие. - Владимир Андреевич опустил лицо к Исполатеву. - Вы готовы?
Петр молча распахнул рюкзак. Психиатр присел на корточки и стал перекладывать пузырьки в портфель, просвечивая каждый лучом фонаря. Баночки вспыхивали быстрой искрой, и доктор шевелил губами, учитывая застекленный рубль. У Исполатева возникло неловкое чувство - над ним насмехаются, его дурачат.