- Да, - говорю, - одну памятку под стекло, а другую - пасквилянту под глаз, чтоб за правило держал: себя блюди - на ближнего не дуди.

Горлоедов ухмыльнулся, но ответил не сразу, вначале отхлебнул рому из жестяного стаканчика и смачно закусил пупырчатым огурцом.

- По справедливости не Медунова вздрючить следует, - наконец сказал он, встряхивая пачку "Беломора". - Как думаешь, от кого он наколку получил? Не сам же он в цистерне сидел. - Андрей и мне протянул полный стаканчик. Я как до складчины-братчины дошел, сразу понял, откуда сифонит. Складчину я только одному человеку для красного словца сочинил.

И тут я догадался.

Потом мы выпили вдогонку и занюхали горбушкой. Речка подернулась чешуйчатой рябью, над ней замирали стрекозы и макали хвосты в воду. Мы сидели в тени посреди лета и очень друг друга понимали - даже молчать было не скучно. А может, Горлоедов что-то еще про себя берег, но по нему было не понять.

- И в какую сторону ты теперь думаешь? - спросил я.

- А в такую, что если я Надьке это с рук спущу, то и Медунова не трону.

- Справедливо.

- Труб-ба дело! - Андрей снова налил. - Да по мне, что в шапку плевать, что "брехунок" полистывать - печали мало. Фельетон - не факт, а пустая фантазия, за нее меня ногтем не прищемишь. Пусть только премией обнесут - год будут искать на дерьмовоз охотника!

- Да, - согласился я. - Ты санитар скворечников, тебя нельзя лишать премии.

И мы опять выпили. Потом он говорил, что, мол, за карман свой не дрожит, у той же Хлопиной он ни в жизнь без подмазки пальцем не пошевелит, так что не опустеет рука берущего, и нет у него на этот предмет никакой головной боли. Слушать Горлоедова было приятно, и, чтобы дать ход его вдохновению, я спросил: