Миллер молчит, только крепче сжимает губы.

— Она ведь давно болеет, так? — Миллер по-прежнему молчит, и тогда старший сержант выпаливает: — Она вчера вечером умерла. Прости, мне очень жаль. — Он сочувственно глядит на Миллера, и тот замечает движение руки под плащом: сержант хотел бы по-мужски его обнять, но — увы! — для этого ему нужно быть выше Миллера или на худой конец одного с ним роста. И рука опускается.

— Ребята отвезут тебя на базу, — продолжает старший сержант, кивая на джип. — Позвонишь в Красный Крест — они все организуют. Тебе стоит немного передохнуть, — прибавляет он и возвращается в заросли.

Миллер поворачивает к машине. Кто-то из окопов кричит:

— Эй, Миллер, что там стряслось?

Миллер оставляет вопрос без ответа. Он боится, что расхохочется, если откроет рот. Тогда всему конец. Опустив голову и скорбно сжав губы, он устраивается на заднем сиденье и не поднимает глаз, пока они не отъезжают примерно на милю. Сидящий рядом с шофером толстяк рядовой не сводит с него глаз. Потом говорит:

— Сочувствую. Смерть матери — большое горе.

— Куда уж больше, — соглашается шофер, тоже рядовой, бросив через плечо быстрый взгляд на Миллера. Тот успевает уловить в темных очках свое отражение.

— Все к тому шло, — бормочет Миллер, пряча глаза.

Руки его дрожат. Он зажимает их между колен и переводит взгляд на треснутое пластиковое стекло, за которым проносятся деревья. Дождь стучит по брезентовому верху джипа. Он-то здесь, под кровом, а остальные — всё еще там. Миллер не может не думать о тех, кто остался мокнуть под дождем, и при мысли о них ему хочется расхохотаться и хлопнуть себя по колену. Вот уж повезло так повезло.

— У меня в прошлом году бабка померла, — говорит шофер. — Но мать — совсем другое дело. Мне очень жаль, Миллер.

— Ладно, чего уж, — отзывается Миллер. — Как-нибудь справлюсь.