Толстяк сочувственно прибавляет:

— Послушай, ты только не стесняйся. Хочется плакать — плачь. Не сдерживайся. Точно, Леб?

Шофер согласно кивает:

— Ну конечно.

— Я не стесняюсь, — заверяет их Миллер. Как бы ему хотелось открыть этим парням всю правду, чтобы они не считали своим долгом корчить постные физиономии до самого форта Орд. Но расскажи он им все как есть, ребята развернутся и отвезут его обратно.

Сам он давно смекнул, в чем дело. В батальоне есть еще один Миллер с теми же инициалами — У. П.; у того, другого Миллера, и умерла мать. Их почту вечно путали и на этот раз снова напортачили. Как только старший сержант заговорил о матери, Миллер тут же все просек.

И вот теперь остальные солдаты торчат под открытым небом, а он едет в машине. А впереди его ждут горячий душ, сухая одежда, пицца и теплая постель. И он не совершил ничего противозаконного — просто сделал, что было сказано. Они сами ошиблись. Завтра он отдохнет, как велел ему сержант, проконсультируется с врачом по поводу сломанного моста, а может и в киношку сходит. А потом уж позвонит в Красный Крест. Когда все разъяснится, время будет упущено — и в поле его не пошлют. А самое главное — другой Миллер ничего не будет знать. Еще один день проведет с мыслью, что мать жива. И заслуга в этом его, Миллера. Можно и так на это посмотреть.

Толстяк опять повернулся и уставился на Миллера. Глаза у него маленькие и темные, на широком бледном лице — капельки пота. На нашивке фамилия — Кайзер. Обнажив ровные и мелкие, как у ребенка, зубы, он говорит:

— Ну и выдержка у тебя, Миллер. Мало кто смог бы так хорошо держаться.

— Я бы не смог, — признается шофер. — Да и другие тоже. Но это естественно, Кайзер.

— Твоя правда, — соглашается Кайзер. — Я бы тоже сорвался. День, когда умрет мамочка, станет самым черным в моей жизни. — Он быстро моргает, но Миллер успевает заметить слезы, затуманившие его маленькие глазки.