— Все мы когда-нибудь умрем, — рассудительно замечает Миллер. — Раньше или позже. Это моя философия.

— Круто, — отзывается шофер. — Очень круто.

Кайзер бросает на товарища быстрый взгляд.

— Успокойся, Лебовиц.

Миллер подается вперед. Лебовиц — еврейская фамилия. Значит, шофер еврей. Миллеру хочется спросить, как случилось, что Лебовиц оказался в армии, но он боится его обидеть. Вместо этого он дипломатично замечает:

— В наши дни не так часто встретишь еврея среди солдат.

Лебовиц смотрит в зеркало дальнего обзора. Густые брови удивленно поднимаются над темными очками, он покачивает головой и что-то говорит, но Миллер не разбирает слов.

— Успокойся, Лебовиц, — повторяет Кайзер и, повернувшись к Миллеру, спрашивает, когда похороны.

— Какие похороны? — недоумевает Миллер.

Лебовиц разражается хохотом.

— Заткнись, идиот, — одергивает его Кайзер. — Ты что, никогда не слыхал про шок?

Лебовиц замолкает, вновь бросает взгляд в зеркало и говорит:

— Прости, Миллер. Я виноват. — Миллер пожимает плечами. Неугомонный язык опять подобрался к протезу, уткнулся в него, и Миллер застывает от боли.

— А где жила твоя мать? — спрашивает Кайзер.

— В Реддинге, — отвечает Миллер.

Кайзер понимающе кивает.

— А-а-а. В Реддинге… — повторяет он, продолжая пялиться на Миллера. Лебовиц тоже то и дело отрывает взгляд от дороги, чтобы лишний раз на него посмотреть. Миллер понимает, что солдаты разочарованы: они ожидали совсем другой реакции — взрыва эмоций и всего такого. Оба и раньше сталкивались с подобными вещами и видели, как переживают другие парни, этот же явно не соответствовал стандарту. Миллер смотрит в окно. Дорога проходит вдоль гор. С левой стороны сквозь деревья пробивается яркая синева, и, когда джип вырывается на открытое место, перед ними появляется безбрежная гладь океана под чистым — без единого облачка — небом. Только легкая дымка у верхушек деревьев напоминает о темных, оставленных позади тучах — тех, что нависли в горах над солдатами.