— Привет, — не вынимая рук из карманов куртки, Раздолин оглядел Звонцова. — Отойдем.

Они вошли во двор и сели на скамейку.

— Что, здорово струсил?

Петр промолчал, ожидая, что будет дальше.

— Ну, ничего. Для первого раза сработал, что надо. Деньги получил?

— Да.

— Вот и хорошо. Маловато, правда, но мы делили честно. Правда, Коль?

Николай нехотя кивнул, не сводя со Звонцова немигающего взгляда бесцветных глаз.

— Ты уж извини, — Раздолин подкупающе улыбнулся — твоей сестренке посоветовал сразу же что-нибудь купить. Ведь иначе разойдутся, дело известное, а так — все-таки вещь.

Звонцов нахмурился..

— Ты зачем их принес? Купить меня хочешь? Смотри, прогадаешь!

— Ну, что ты! — Раздолин все еще улыбался. — Я ведь думал, как лучше. Втроем сработали, на троих и поделили. Все в законе.

— Так вот, — Звонцов сжал кулаки до боли в суставах, — Мне этих денег не надо, понял? И вы меня не трогайте. А деньги я верну. Завтра верну. Вот на этом месте.

— Что я тебе говорил? — Николай сплюнул и повернулся к Раздолину, — Ведь он, подлец, продать нас хочет. Дескать, придут они за деньгами, а я их определю, восемь сбоку, ваших нет. Может, уже стукнул, а мы с ним, как с человеком… Да что с таким говорить! Вставить перышко, и дело с концом.

— Ты это брось, — Раздолин прищурил глаза, и Николай сразу осекся. — Твое дело телячье, понял? Если не хочет с нами «работать» — дело хозяйское, неволить не станем. И денег его нам не надо — закон есть закон. А ты слушай сюда.

Он взял Звонцова за плечо цепкими пальцами, и тот невольно пригнулся, повернув к Раздолину голову.

— Мы здесь не надолго, завтра уедем. Далеко уедем, в Сибирь, понял? Ну, вот. Заявлять тебе на нас ни к чему — ищи ветра в поле, а сам погоришь, как пить дать. Это я тебе говорю. А вот мы, если будешь нос воротить, тебя определим по-крепкому. И без шума. Понимаешь, какое дело — баба-то тебя запомнила, и если сообщить, куда следует, конец.