Ну, и дурак! Вот, свободен, а куда пойдешь?

В кино, пожалуй, не попасть, да и скучно одному. Дома, наверное, Нюрка опять созвала подружек… Вот ей всегда весело…

У полукруглых выкрашенных в белую краску ворот парка, мимо которого он обычно возвращался домой после работы, стояла толпа ребят и девушек. С танцевальной веранды доносилась музыка.

Подумав, Петр прошел через ворота. Несмотря на будний день, в парке было многолюдно. На скамейках сидели мамаши, переговариваясь и наблюдая за малышами, бегающими по аллеям. На открытой эстраде устанавливали трибуну, готовясь к лекции. Напротив веранды танцев, где под музыку медленно двигались еще немногочисленные пары, двое парней пили пиво, Звонцов подошел к ларьку и протянул буфетчице деньги. Один из парней подвинулся.

— Не узнаешь знакомых, рабочий класс?

Звонцов всмотрелся и широко улыбнулся. Перед ним в кожаной коричневой куртке, расстегнутой так, что можно было видеть до половины яркий, переливающийся всеми цветами радуги галстук, стоял Володька Раздолин.

— Привет, сколько зим!

— То-то же, — Раздолин пожал протянутую Петром руку и повернулся ко второму парню. — Знакомься, мой крестник, начинал у меня трудовую биографию. Петро, кажется?

Парня звали Николаем. Приземистый, с покатыми широкими плечами, Николай производил странное впечатление. Какие-то бесцветные глаза почти без ресниц, редкие соломенные брови, широкое курносое лицо. Ему бы рубаху-косоворотку да гармонь в руки, а он был в узеньких брючках, коротком пиджаке, вместо галстука — тонкий черный бантик.

— Ну, как оно ничего? Николаич не сыграл еще в ящик? Идейный старикан.

— Скрипит помаленьку, — ответил Звонцов в тон Володьке и отхлебнул пиво.

Раздолину он всегда завидовал. Завидовал легкой раздолинской походке, небрежности в разговоре с девчатами, независимости со старшими.