Вдруг Анджолина забыла о главных идеях, высказанных Эмилио, для того, чтобы защититься энергично от его атак. Сорниани не имел права злословить про неё, а Леарди вовсе не был опасным.

На этот вечер инструкции Эмилио закончились — он подумал, что такое сильное лекарство надо давать в малых дозах. К тому же ему показалось, что он и так уже пожертвовал многим, отрёкшись на какое-то время от любви.

Из-за сентиментальности литератора имя Анджолина ему не нравилось. Он назвал её Линой, затем, не довольствуясь этим ласкательным, дал ей французское имя Анжеле и очень скоро облагородил его в Анже. И он учил её признаваться в любви на французском. Поняв смысл некоторых слов, она уже не хотела повторять их ему. Но на ближайшем свидании он безо всякой причины сказал ей:

— Жё тэм боку.

Эмилио не удивлялся, что продвинулся в отношениях с Анджолиной так быстро и так далеко. Всё соответствовало его желаниям. Конечно, она считала его очень порядочным, и это внушало ей уверенность в то, что ему можно доверять. И действительно, долгое время она даже не имела ни желания, ни возможности отказывать ему в чём-либо.

Они всегда находились на воздухе. Им нравились все пригородные улицы Триеста. После первых встреч они покинули площадь Святого Андреа, где было слишком людно, и уже предпочитали улицу Опичи-на, вдоль которой тянулись ряды густых каштанов. Эта улица была широкой и тихой и плавно поднималась вверх. Анджолина и Эмилио останавливались только в конце улицы у низкой каменной стены, где можно было посидеть. Они долго целовались, и город находился у их ног, безмолвный, безжизненный, как море, а вверху они не видели ничего, кроме загадочного, неясного цвета громадной протяжённости: и в неподвижности и молчании город, море и всё остальное представляло собой единое целое — та же материя, сформированная и раскрашенная каким-то странным художником, разделённая и разрезанная на линии жёлтыми точками — уличными фонарями.