Лунный свет всех этих красок не менял. Предметы более чётких очертаний не освещались, они заволакивались светом. Впереди расстилалась неподвижная белизна, а внизу спал тусклый свет и даже на море, вечное движение которого теперь можно было увидеть только мельком, он забавлялся, переливаясь серебром по поверхности. Свет этот молча спал. Зелень холмов, цвета всех домов оставались затемнёнными, и отчётливый свет извне изливался и переполнял воздух, он был белым и чистым, потому что ни с чем не сливался.

В лице девушки, что находилась рядом, лунный свет воплощался, заменяя тот розовый цвет младенца, не смягчая и распространившейся желтизны, которую Эмилио надеялся постичь своими губами. Всё её лицо стало строгим, и, целуя Анджолину, Эмилио чувствовал себя развратным как никогда — ведь он целовал белый, целомудренный свет.

Потом они предпочли пойти в рощицу холма Охотника, чувствуя постоянно желание от всех удалиться. Там они сидели рядом с каким-то деревом, ели, пили и целовались. Цветы быстро исчезли из их отношений и уступили место сладостям, от которых Анджолина вскоре отказалась, побоявшись испортить зубы. Появились сыры, вина и ликёры — продукты довольно дорогие для скудного кармана Эмилио.

Но он был расположен решительнейшим образом жертвовать Анджолине все небольшие сбережения, собранные им долгими годами размеренной жизни. Он мог бы быть сдержанным в расходах и сохранить свои небольшие резервы. Совсем другие мысли заботили его намного больше: кто научил Анджолину целоваться? Эмилио не помнил больше их первых поцелуев. Тогда всё случилось так, что она поцеловала его и он не почувствовал ничего иного, кроме как её сладкого ответа на поцелуй его, но ему казалось, что если бы тот её рот при первом поцелуе не был бы так подвижен и искусен, он испытал бы какое-то удивление. Следовательно, Анджолина обучала его этому искусству, в котором он был новичком?