Сорниани сам помог Эмилио своими заявлениями о любви Мериги. Он видел несколько раз по воскресеньям на пороге церкви Святого Старца Антонио, как Мериги долго ждал Анджолину, которая, преклонив колени, молилась у алтаря, глядя сосредоточенно на её белокурую голову, светящуюся даже в полумраке.

— Пара голубков, — сказал тронутый Брентани, которому было легко представить всю нежность, с которой Мериги был прикован к порогу этой церкви.

— Дурак, — заключил Сорниани.

Важность всего этого дела возросла в глазах Эмилио после рассказов Сорниани. Ожидание четверга, когда он должен будет увидеться с Анджолиной, становилось лихорадочным, и нетерпение сделало Эмилио болтливым.

Его самый близкий друг — некий Балли, скульптор, узнал о встрече сразу же на следующий день после неё.

— Почему бы и мне не поразвлечься, когда я могу сделать это почти даром? — спросил Эмилио.

Балли слушал это с видом, который очевидно свидетельствовал, что он считает случившееся чем-то невероятным. Будучи другом Брентани более десяти лет, он в первый раз видел его разгорячённым из-за женщины. Балли сразу же встревожился, распознав в этом опасность, которая угрожала Брентани. Тот запротестовал:

— Я в опасности? В мои годы и с моим опытом?

Брентани часто говорил о своей опытности. То, что он подразумевал под этим, было высосано из книг и представляло собой большую подозрительность и громадное презрение к тому, что в этих книгах было сходным с его натурой.

Балли, напротив, провёл свои полные сорок лет лучше, и его опыт позволял ему судить об опытности друга. Балли был менее образован, но обладал отеческой властью над Эмилио, который допускал и желал этого и который, к стыду за свою малорадостную судьбу без риска и за свою жизнь, в которой не было ничего неожиданного, нуждался в опоре для чувства уверенности.