— Ну-у… что типа примитивно, по идее должен бы и долетать, ептыть, — парень прятал усмешку и явно копировал речь других рабочих. — Долетит, куда он денется…

Витя Пакгауз, директор театра, слушал Сергея, набычившись, выкатив светлые глаза и плотоядно распустив губы.

— Я все понял. Не заводись — он бывший актер. Это зависть. Да и получают они, честно говоря, сущие копейки.

— Ясно.

— Представляю, как он должен тебя ненавидеть — он учился по Станиславскому, а ты, простой филолог, сделал их всех.

— Да уж… А я Чехова ненавижу, — усмехнулся Сергей.

— Что так?

— Он все уже написал за меня. Порой кажется, что я — Костя Треплев.

Сергей недоумевал и обижался, когда его “не любили”. Все, что он делал, — было добрым и никого не обижало. Сергей первым объявился на сцене как человек советский обыкновенный боящийся и говорил о страхе в ожидании войны, о том, что придется погибнуть за Родину, о боязни подвергнуться пыткам в плену и стать предателем и т.д. Ему удалось создать феномен человека свойского, вышедшего из толпы и заговорившего о сокровенном на их универсальном уровне. Его темы вечные: детство, школа, любовь, семья, какие-то мелкие и милые моменты и пустяки, из которых составляется бытовая жизнь людей всего мира, но замечает и говорит о них только он. Сергей, например, никогда не скажет, что в автобусе пахнет резиной. В автобусах Голландии резиной не пахнет. Но в автобусах всего мира пахнет “по-особенному” — он так и говорит об этом: “В автобусе пахло по-особенному”. В самом начале то, что делал Сергей, считалось андеграундом, молодежным изыском, сценическим откровением — на этой волне его поддержали некоторые критики. Но чем успешнее становилась деятельность Перепелки, чем респектабельнее становился он сам, тем сильнее его раздражало все андеграундное, ненормальное, претенциозное, мрачное и малобюджетное. Чем больше у него появлялось почитателей, тем агрессивнее ополчались на него критики и люди, имеющие отношение к так называемому высокому искусству.