На сцене он смущался и запинался настолько, что какая-то тетка из первых рядов громко сказала: “Не бойтесь, Сережа! Мы сами боимся”. Слева засмеялись, а справа захлопали. Отклик зала порой вдохновлял до истерики, когда кажется, что еще чуть-чуть и в самый драматический момент зарыдаешь слезами счастья, Сергей это вовремя замечал и, чтоб не заносило, сдерживал эйфорию. После спектакля он долгое время пребывал в каком-то сиянии, ему хотелось энергичных и дурашливых действий, хотелось смеяться, плакать, и, стоя под душем, он продолжал играть уже другую, еще не совсем ясную для него самого пьесу. Поскальзывался и смеялся, пуская струйки изо рта.

От спектакля он отходил долго, собирался медленно еще и для того, чтобы не встретить у служебного входа поклонниц. Когда-то он мечтал, что станет известным и заведет кучу роскошных и веселых любовниц. Но этого не произошло, он еще ни разу не изменил жене. Образ мягкого, доброго и верного мужчины, созданный им, не вызывал у женщин плотоядных желаний. И никому из влюбленных в него девушек он не испортил мнения о себе, не испортил своего воображаемого образа. Он не изменил той блистательной, юной и мудрой поклоннице, которая, наверное, ждала его впереди. В том будущем, когда он исполнит все задуманное и не будет таким уставшим и расписанным по минутам, когда жена станет “невкусной” и не такой трепетной, когда подрастут дети и хоть что-то станут понимать, когда ему, может быть, захочется посмотреть и на других своих детей, которые родятся от других женщин…

Из тьмы неба в жидкий пузырь фонарного света свисли нити ветвей с редкими, желтыми листочками. Силуэт мужчины. “Какой свежий, не бутафорский воздух… Да, к тебе… Да-да… спасибо… о-о, спасибо… и вам спасибо… конечно… сейчас я устал, обязательно в следующий раз”, — проговорил про себя Сергей и надел вежливое, уставшее лицо.

Человек отдал ему букет и внимательно посмотрел в глаза.

— Что, скажете, доктор? — усмехнулся Сергей.