Но он понимал, что даже при столь скромной программе желаемые блага не свалятся на него сами, а надо совершить минимум три стандартных «подвига» — показаться красивым, поразить щедростью и вниманием и, желательно, совершить что-нибудь геройское.

— Пойдем сегодня в кино? — сказал он, когда Надюшка вышла из воды.

— У меня денег уже нет, отпуск кончается.

— Зато у меня только начинается.

Он вел ее под руку, но не приноравливался к ее шагу — почти тащил ее за собой. Вслушивался в ее низкий, но какой-то очень детский голос — звучал он доверчиво, а в слова Сергей не вникал.

— …Может, мне попробовать его прописать в газете?

Кажется, она повторила вопрос не один раз. Она — вот беда! — хотела разговаривать.

— Кого?

— Да Погидаева же! — и еще раз, но другими словами, она стала рассказывать о погидаевском головотяпстве.

— А! — дурашливой скороговоркой забормотал он. — Прописывайте, Надюша, действуйте пером и стилом. Встав на трудовую вахту, работайте, Надюша, с огоньком, равняясь на маяки. Комбайн — степной корабль, а кочанистая — экс-королева полей и вообще желтое золото, которому дали и закрыли зеленую улицу.

Надюшка сперва засмеялась, восхищаясь его речью, а потом огорчилась — ну ясно, это он осудил прорвавшееся в ней опять бездумье и то пешечное геройство, которое она недавно сама в себе осудила.

— Правда, не надо его в газету, что из меня за писатель. А он ведь скоро уйдет на пенсию. Да и дети его прочтут — расстроятся. Знаешь, ведь у него восемь детей, а имена у них какие красивые: Эльвира, Муза, Венера, Вероника, Арнольд, Жан, Роальд, Арнольд — нет, его я уже говорила.