– Не трудись, старая, стой где стояла.
– Дэтыну ж обижают, Петровна, – не понимала тетка Харыта. – Зверюга мальчонку бьет, як же это, за что?
– То не бьют, Савельевна, то воспитуют… Мы им с Егорычем как мать и отец. Как мамка и папка. И кормим, и поим, и порем – все как в семье, – торжественно сказала Тракторина Петровна. – В нашей дружной советской рабоче-крестьянской семье! – И строго добавила тетке Харыте: – Уберешь здесь. А за зеркало расплатишься с первой получки. Когда заплотишь, тогда и поедешь до своей хаты.
Ганна у окна стояла, глядела, как Марата бьют: от каждого удара всем телом вздрагивала, будто те удары на себя принимала, будто не его, а ее бьют.
– Га! – кричала. – Га!
– Прости, – обхватила ее ноги тетка Харыта. – Прости меня, Ганночка, прости меня, доченька, за то, что я тебя сюда привезла.
Ганна села, обняла тетку Харыту. Так и сидели обнявшись.
7
Ночью в келье собрались вокруг Ганны дети. Одна девочка рыжая, Конопушка, сгорая от любопытства, спросила Ганну:
– Кто ты такая, девочка?
Ганна молчала. Смотрела ясно.
– Как тебя зовут? – спрашивала Конопушка в нетерпении. – Скажи! Чи она немая, чи она глухая?
Ганна глядела иконно и бесстрастно.
– Я ей сейчас сказку расскажу, – сказал худенький мальчик по прозвищу Чарли.
– Зачем? – пожал плечами толстый мальчик Булкин. – Если она глухая, она твоей сказки не услышит.
– Вот мы и проверим, глухая или нет. Слушай сказку, девочка. В одном доме жила мама с дочкой. Жили-жили, пришло время матери умирать…
Три сестрички – Вера, Надя и Люба – заплакали.
– И вот перед смертью позвала она дочку и говорит ей: – Об одном прошу тебя, дочка, – не покупай, дочка, красного пианина, не открывай, дочка, красной-красной крышки, не играй на красных-красных клавишах красную-красную-красную музыку… И вот мать умирает, ее хоронят на очень хорошем кладбище, ставят памятник, и дочка начинает жить одна.